Скачать, zip-doc 25 kb

СОТВОРЕНИЕ МИРА

Главы. Заготовки. Отрывки

От бога мы только получаем рассудок. Будет ли он употреблен на благо или во зло, зависит от нас.
Цицерон. О природе богов.

СЕМЬЯ ХОХЛОВЫХ

Невероятно, какое количество глупостей может сказать за один день умный человек.
Андре Жид.

Конкретность женского мышления угробила не одну сотню талантов, когда они только собирались стать талантами.
Е. Хохлов.

Дед Евгения был известный на Урале художник-пейзажист из небогатого купеческого рода. Так как в семье он был четвертым ребенком, а по традиции дело передавалось старшему сыну, который выделял младшим "на прокорм" что-то вроде ренты, то дед Евгения получил довольно приличное образование в Петербурге, Италии и Швейцарии, где провел время до начала нового века. После возвращения на Урал верстах в тридцати от Екатеринбурга в уединенном месте около лесного озера дед построил себе с помощью старшего брата что-то вроде небольшой усадьбы с рубленным из вековых сосен домом, где и зажил тихо и уединенно с конюхом и бабкой-кухаркой, нанятыми из соседней деревушки. Время проводил в охоте, к которой пристрастился вместе с конюхом, благо у того работы по уходу за двумя жеребцами было немного, и в "малевании" (как выражался тот же конюх) уральских пейзажей, особенно в осеннюю пору. Картины он не выставлял, лучшие хранил у себя, остальные отсылал братьям, в основном, старшему, который среди прочих своих торговых дел имел в Екатеринбурге и магазинчик разных канцелярских товаров, куда они со временем и попадали. Старший брат таким положением дела был доволен, так как расходов на брата-художника было немного, только обеспечение запасами пропитания, охотничьим припасом и прочими мелочами, в отличие от двух других братьев, выросших дебоширами и пропойцами и считающих себя глубоко обиженными лишением наследства.

Иногда дед Евгения гостил в Екатеринбурге, но города не любил. Назад, в свою "глухомань" дед увозил из города по возу книг, чтением которых занимался в долгие зимние вечера. Постепенно дед стал большим знатоком окрестных мест и охотничьих угодий, и завел знакомства с местными охотниками и промысловиками. Стали к нему заезжать охотники и из более дальних губерний, с Южного Урала и 3ауралья, не часто и не компаниями, а по одному-два человека, на недельку, другую. Но на укладе его жизни это не отразилось. Он по-прежнему считался домоседом и нелюдимым "чудаком", на которого мало обращали внимания, раз никому не мешал. А пейзажи его постепенно наливались красками, светом, чувством.

Революцию дед встретил спокойно, образа жизни не изменил. Приливы и отливы гражданской воины, казалось, обходили его дом стороной. Но кончился двадцатый год, и оказалось, что кое-какой осадок они оставили. Братья исчезли. Старший ушел с Колчаком. Правда, он не воевал, но как человек понимающий, что старое время не вернуть, а новое время принимать не решился, задолго до бегства распродал все, что мог и смог, и направился через Хабаровск в Китай. Так он сказал Дмитрию, когда заезжал проститься. Скорей всего так и было, так как в старое время вел через Хабаровск дела с китайскими фирмами. Но не только попрощаться заезжал он к Дмитрию. Завез коллекцию своих наиболее ценных картин, купленных, кстати, только после советов с братом. Сам он в картинах ничего не понимал, но зато хорошо усвоил, что ценность их со временем поднимается, и еще не было случаев, чтобы она падала. А также часть бриллиантов и золота от реализации своего дела, бумажных денег и облигаций в такое время он не признавал, Попросил Дмитрия все упрятать в надежное место, мол, не резон вести с собой, можно и голым остаться. Дмитрий еще раз подивился брату. У этого русского купца, а таким по существу он и остался, производством никогда не занимался, хотя и тянули его капиталы в это дело весьма усердно, была нерусская трезвость оценки положения. Еще больше подивился он прогнозу брата, когда тот сказал, что рано ли, поздно ли, но чья бы сила не взяла, кончится война и будет страна опять жить спокойной жизнью, и без торговли с заграницей такой большой стране, как Россия, не жить. Тогда и у него будет возможность приехать назад на законных основаниях, кто бы власть не держал.

Бриллианты и золото они спрятали в подвале дома, под фундамент. Картины Дмитрий прятать отказался, в тайнике могли сгнить. Он предложил развесить их по комнатам, ведь он художник, и оказался прав. В то время мало было знатоков картин, которые могли рассмотреть в одиноком доме сокровища, открыто висевшие на стенах.

Брат уехал вместе с женой и четырьмя дочерьми. Больше дед до конца своей жизни их не видел. Два других брата были не столь мудры, поступили добровольцами в армию Колчака, и канули, словно в воду, а скорей всего в могилу.

И еще одно изменение произошло в домике на берегу озера. Умерла бабка-кухарка, работавшая у деда с самого начала, и вместо нее конюх привел наниматься молодую женщину лет тридцати пяти. Женщина, назвавшая себя Катериной, деду понравилась, и Екатерина переселилась в дом, что было одним из условий найма, ведь не будешь ходить каждый день по десять верст до ближайшей деревни туда и обратно, особенно зимой. У Екатерины Ефимовны никого не было. Как она объяснила, мужа год назад "бог прибрал", а детей в замужестве "бог не дал". К родителям возвращаться не хотелось, а оставаться у свекрови дармовой работницей не было смысла.

Однако хоть бог и фигурировал в объяснениях, по мере ее нахождения в доме постепенно выяснилось, что для тогдашнего уровня уральской деревни Екатерина Ефимовна человек довольно образованный. Она была из семьи с достатком, окончила четыре класса церковной школы. Замуж отдали тоже в семью с достатком, как и полагалось, по расчету, а точнее - за попова сынка. Ладаном в семье пахло вовсю, тем не менее, они получали даже газету, что в деревне было делом великим. Уход ее из семьи после смерти мужа, на церковный праздник перепившего и утонувшего в реке, тоже достаточно веско говорил о ее самостоятельности, совсем не типичной для женщины в то время.

Так случилось, что в доме художника Екатерина Ефимовна почувствовала себя хозяйкой, тем более что там ее никогда не было и дел накопилось предостаточно для молодой женщины, не привыкшей коротать вечера на приступочке перед домом летом или лежать на полатях зимой, а потом стала и полноправной хозяйкой, когда длинные зимние вечера привели к появлению дочки Зинаиды. Появление ребенка было большой радостью для матери, которая не рассчитывала на такую "божью милость", и поначалу смутило отца, как никак ему уже минуло пятьдесят лет. Но вместе с тем появился дополнительный смысл жизни, кроме пейзажей, и вскоре дополнительный смысл стал основным, ради которого дед пошел на изменение всего уклада своей жизни.

Жизнь в стране налаживалась. Бурлил НЭП, появилось немало скупщиков картин, которым был известен художник и известна его популярность, так как хотя сам дед в смутную пору рисовал мало и все оставлял у себя, его старые картины поднимались в цене, особенно на черном рынке. Потом ряд уральских музеев, которые тоже постепенно вставали на ноги, изъявили желание приобрести у деда его последние картины, если они имеются, и дед не отказал. Домой к себе он никого не пускал, боялся за сохранность коллекции, но в конце двадцатых годов, наконец, пришел к окончательному решению. Оставив наиболее дорогие для себя картины, остальные частично передал музеям безвозмездно, частично за плату. Полученных денег хватило приобрести в Свердловске на окраине хороший дом, тоже деревенского типа, и переселился туда всей семьей, Зиночке пора было в школу. Так началась городская жизнь. Дед писал, писал много, писал по памяти и с натуры. Его работы хорошо принимались и ценителями, и на выставках, и в музеях. У него открылось второе дыхание, и он не собирался бежать от него в свое одиночество. О прошлом он предпочитал не говорить, а если кто-либо из молодых художников пытался заговорить с ним об этом, обрезал просто и решительно: "Не знаю, и знать не хочу. И вам не советую".

Он не только не чурался новой жизни, но по-своему пытался ее понять, осмыслить. Не все принимал, но и не собирался вставать у новой жизни на дороге. В середине тридцатых годов дед принял деятельное участие в строительстве дачного городка художников, тогда это действительно был дачный район. Коттеджи строились на паях на две-три семьи, по типовому проекту, так было дешевле, и только дед мог позволить себе строить коттедж на одну семью. Туда они переехали жить постоянно, дед все-таки не очень любил город.

Зина, их дочь, между тем росла, училась, окончила школу, намеревалась поступить в университет, но не прошла по конкурсу, это было закономерно. Больше детей в семье не появилось, и безмерная любовь матери с отцом испортили девочку. Она была излишне самоуверенна, себялюбива, эгоистична, училась средне и не отличалась трудолюбием. Непоступление в университет больше огорчило родителей, чем Зину. Она не стала унывать, и, не особенно заботясь о родителях, которые мечтали видеть ее в университете, сразу после проваленного экзамена забрала документы и подала заявление представителю училища торговли, агитировавшего в свое училище провалившихся десятиклассников. Училище было экспериментальное, сделало всего один выпуск, как раз из таких неудавшихся студентов, курс обучения был ускоренный, хотя в полученных ими дипломах было написано, что их специальность - товаровед широкого профиля, рекомендуемая работа по специальности - заведующие магазинами и отделами магазинов. Так Зина попала в область торговли, и эта область стала для нее профессиональной, хотя по первоначалу она считала ее случайной вехой своей биографии.

Может быть, так оно и было бы, если бы дальше не было 22 июня. Деду в это время шел уже семьдесят первый год, бабушке Евгения, Екатерине Ефимовне, пятьдесят пятый. Они прожили большую, и сложную жизнь и войну приняли спокойно. В бога они уже не верили, другой жизни, какой бы она не была, им не хотелось. Мужчины уходили на фронт, женщины уходили на их место. Зина тоже пошла на работу. По распределению после училища она была направлена в продовольственный магазин.

Война прочно и основательно входила в жизнь и быт людей. В город стали прибывать эшелоны беженцев и эвакуированных. Дед одним из первых пошел в соответствующий Комитет и предложил свой дом. Скоро в каждой комнате большого дома жило по семье эвакуированных.

В декабре сорок первого, когда немцев впервые погнали от Москвы и начались распространяться слухи о скором их изгнании, дед, который в эти месяцы много читал, читал газеты и журналы не только за последнее время, но и предвоенные, и который обычно не участвовал в дискуссиях, развертывающихся на кухне, в самом теплом месте дома, на этот раз молча выслушал предположения и недовольно буркнул: "Хватит болтать". Его вмешательство заставило женщин, участвовали в дискуссиях в основном они (мужчин кроме деда в доме было всего трое, и всем эа шестьдесят), от неожиданности замолчать, а потом обрушиться на него с вопросами: "Это почему же?" и "Что это значит?". Дед сумрачно поглядел на них и недовольно произнес: "Война только началась. Они не для того ее начинали, чтобы за год быть разбитыми. Не 812 год". И не слушая больше возражений, ушел к себе.

На другое утро дед уехал к своему старому дому на озере, который при переезде в город передал на проживание конюху со всей его семьей. Вернулся он на другой день к вечеру с небольшим чемоданчиком, после прихода с работы Зины. Она приходила теперь поздно, кроме работы в магазине они работали на овощных складах. Вместе с Екатериной Ефимовной они сели за стол, и дед раскрыл свой чемоданчик. Поток неяркого света водопадом заструился по драгоценностям и золоту.

Зина и Екатерина Ефимовна видели это впервые. А дед спокойно перебирал вещи, называл камни, аметист, александрит, изумруд, алмаз, говорил, чья это работа. Он знал старых мастеров-гранильщиков и их метки, недаром брат вызывал его оценивать художественную стоимость вещи, если намеревался сделать крупную покупку. Зрение художника позволяло видеть ему в этих вещах труд и искусство людей. Потом он отобрал для жены серебряные серьги с изумрудами и золотое кольцо с бриллиантом, ажурной работы, из тонкой витой проволоки, положил в коробочку и передал Екатерине Ефимовне:

- Это фамильное. Моя мать носила, приняла от своей свекрови. Недолго правда поносила, через год после меня и померла.

Потом также тщательно отобрал кулон с камнями и кольцо для Зины и тоже несколько торжественно вручил ей:

- Тебе, Зинок. На свадьбу подарок, дождусь ли, не знаю. Все может быть.

Он помолчал.

- Не мое это. Старшего брата. Но времени прошло иного, мирное было время, крови за братом не было, мог бы и приехать, если бы жив был. Не приехал, значит, нет его. А время не такое, чтобы добру без дела лежать. Завтра сдам все в милицию.

Он еще помолчал, потом медленно продолжил:

- За границу наверно пойдут. За танки, самолеты, и что там еще понадобится. Этим вещам, по совести, цены нет, старая уральская работа. Но кровь людская дороже.

На другое утро он отнес чемоданчик в милицию. Дежурный лейтенант после ночи имел заспанный вид и сначала не мог понять, что от него требует могучий дед со старорежимной окладистой бородой во всю грудь.

- Не пойму дед, зачем тебе начальник, я дежурный, я тебе и начальник. Что у тебя?

- Ты мне ответь, есть на месте начальник, или нет, а потом уж и разговор будет.

- Ну, на месте. Еще что?

- Кто такой будет, чин какой?

- Тебе, дед, не все равно? Ну, капитан он, капитан Морозов. Иван Яковлевич. Подойдет?

- А ты не шебаршись, мал еще. Капитан подойдет. Как говоришь, Иван Яковлевич? Тоже подойдет. Морозов к тому же. Веди меня к нему.

Лейтенант выпучил глаза:

- Ну, ты, дед, даешь, подай ему капитана, Ивана Яковлевича, Морозова! Документики прошу предъявить.

Дед протянул паспорт.

- Так. Гвоздев Дмитрий Георгиевич. 1870 года рождения. Так зачем Вам капитан нужен?

- Ему и скажу.

- А все-таки? Может, ты его убить собираешься?

Дед терпеливо усмехнулся. Время у него было, а на настырных молодых людей в мундирах ему смотреть было даже весело. Своим корявым прокуренным пальцем он поманил лейтенанта:

- Давай я тебе на ухо шепну.

Лейтенант с готовностью нагнулся над столом, дед тоже нагнулся над его ухом и, прикрывая рот дополнительно своей ладонью, шепнул ему:

- Ежели бы я капитана Вашего шел убивать, я бы сначала его охрану, сиречь, тебя лейтенанта, придушил.

Лейтенант отскочил и налился кровью, не зная, что делать. Дед ухмылялся в бороду. Наконец, лейтенант схватил трубку телефона, и набрал два номера.

- Товарищ капитан, докладывает дежурный Ларюшкин. Тут к вам один гражданин желает пройти.. Нет... Некто Гвоздев Дмитрий Георгиевич... Нет... Хорошо.

Лейтенант положил трубку.

- Пройдемте. Старшина Сердюк, замените меня.

Находившийся в той же комнате старшина ответил спросонья "хорошо" и занял место лейтенанта. Лейтенант провел деда через коридор за угол зала ожидания и постучал в дверь с надписью "Начальник отделения". Из-за двери раздался возглас "Войдите". Лейтенант отворил дверь и пропустил вперед деда. За столом в кабинете сидел довольно молодой человек, лет тридцати пяти, в форме капитана милиции. Фуражка капитана лежала на столе. Он молча посмотрел на деда и обратился к лейтенанту:

- Можете идти.

- Минуту, - дед прошел к столу и поставил чемоданчик прямо на стол капитану, отодвинув фуражку, - пусть лейтенант задержится, тут свидетель понадобится. Открывайте-ка чемоданчик-то. Вот ключик. - И дед подал ключик капитану. Лейтенант подошел поближе.

Капитан взял ключик, с недоверием посмотрел на деда, нет ли розыгрыша. Но тот оставался серьезным и даже торжественным. Капитан положил чемодан на стол, открыл замок и откинул крышку. Дед увидел, как глаза лейтенанта полезли на лоб. Капитан отступил от стола.

- Что это?

- Хочу сдать Вам, то бишь, государству.

Капитан смотрел на деда.

- Где Вы это взяли?

Дед снова подошел к столу, запустил руки в чемоданчик, захватил горсть золотых цепочек, ниточки ожерелий, кольца. Разжал кулак, могучий старческий кулак, и все потекло через пальцы назад в чемоданчик.

- Я вижу, капитан, моя фамилия Вам ничего не говорит?

- Почему же, говорит. Есть такой художник уральский Гвоздев. Имя отчество вот не помню.

Дед крякнул.

- Спасибо, что не забыли фамилии, потому как я тот художник и есть. Других художников Гвоздевых не знаю. Только я не о том. Старожилы бы Вам, капитан, сказали, что Гвоздевы - потомственные купцы, вместе с Демидовым на Урал пришли. А перед Вами последний из Гвоздевых. Богатство сие не мое, брата старшого, он мне его давал на сохранение. Но так как не явился за ним, желаю сдать государству, на нужды фронта. Прошу описать.

- Так, - капитан вышел из-за стола. - С революции храните?

- Хранил.

- И если бы Ваш братец за ним явился, так и отдали бы ему?

Дед нахмурился, но ответил:

- Отдал бы.

- Достояние народа?

Дед насупился еще больше и шагнул к капитану.

- А теперь попрошу послушать меня, капитан. Я юриспруденцию вместе с ее основой, греко-римским правом, изучал еще в прошлом веке в Санкт-Петербургском университете, а потом еще слушал лекции в Италии и Швейцарии. Только бросил я все это, и заниматься больше не стал. И практиковать не стал, потому как понял, каждое государство само себе законы пишет, какие ему выгодны. А если при революции прежние законы летят вверх тормашками и заменяются новыми законами? Что же, всех людей, кто по старым законам жил и считал их правильными, за решетку, что ли? Ни один закон обратной силы не имеет, капитан. Запрещена новыми законами эксплуатация человека человеком, и я говорю, правильно. Но если судить купца за то, что он по старому закону эксплуатировал людей, я говорю, неправильно. Что ему было делать, капитан? Приходит к нему рабочий, говорит: купец, прими меня к себе на работу. А купец в ответ: не могу, хоть и имею возможность. А не могу потому, что скоро революция будет, потом новые законы примут, и по тем законам эксплуатация будет запрещена, всех эксплуататоров посадят за решетку. Потому, не желаю быть эксплуататором, оставайся-ка ты лучше без работы. Так, капитан?

Капитан от такой напористости деда растерялся.

- Упрощаете вы, товарищ Гвоздев.

- Ничего не упрощаю. У меня у самого служили конюх и кухарка. Они мне комнаты прибирали, двор, обед варили, а я картины писал, пейзажи. Значит, я их эксплуатировал? А картины ведь денежек стоят, да еще каких. У меня и сейчас в доме три десятка моих старых картин висят. В переводе на золото, может, килограмм этого металла стоят? Тоже Вам сдать или как? Обязан, или по доброй воле?

Капитан растерялся окончательно. Дед подождал ответа, потом решительно закончил;

- Резюме, капитан, такое. У нас с Вами на революцию разные взгляды. Я уже стар, чтобы менять их, а вы слишком молоды, чтобы понять их. Останемся каждый при своих. Тем более что на данном участке нашей с Вами жизни интересы наши совпадают - родина у нас одна. Потому составляйте опись и принимайте добро, а личное или общественное, выясняйте сами, меня это мало интересует. Выясните, приходите, растолкуйте, буду рад послушать. Я Вам не нужен больше, капитан? Мой адрес в паспорте, освободится, не забудьте вернуть, вон с вашим лейтенантом. Пусть приходит, чаем напою.

Капитан все еще не знал, что предпринимать и решил, было, выиграть время:

- Опись положено делать в присутствии сдатчика.

Дед резко воспротивился:

- Уж увольте и разбирайтесь сами. Там внизу моя опись лежит, все перечислено, стоимость указана, по золотому курсу. Я старик, мне трудно на ногах стоять, и волноваться тоже не следует, ухожу. Если что неправильно сделал, не по закону, будьте добры, сами мне указать. Можете и к суду привлечь, если такой закон есть, я его не знаю, хотя незнание законов и не освобождает от ответственности. Разрешите откланяться.

Дед решительно направился к двери. Уже открыв ее, он добавил:

- Вы тут пока еще любите из крайности в крайность бросаться. Оно понятно, молодо-зелено. В газетах не вздумайте печатать, неудобно получится, танки на купеческие деньги. Некорректный лозунг. Хотя деньги-то одни, русские. Дедовские.

И дед захлопнул дверь.

Дней через пять капитан посетил деда на дому, вернул паспорт, принес расписку и поблагодарил деда за оказание помощи народу, на что дед буркнул, что, мол, его уже и за народ не считают, но потом повеселел. Они долго пили с капитаном чай, дед рассказывал ему про старые времена, для деда это был редкий случай покладистого слушателя, на котором он с удовольствием отвел душу. В последнее время деда тянуло на воспоминания.

А через месяц прилегла отдохнуть на диванчик в своей холодной комнате Екатерина Ефимовна, и больше не встала. Похоронили ее скромно и быстро, как и всех в это время. В войну у живых мало времени для мертвых.

Зинаида Дмитриевна стала хозяйкой коммуны. С продуктами было туго, и, работая в магазине, она хотя бы тем приносила огромную житейскую пользу коммуне, что всегда во время, без очереди, отоваривала карточки всех. А очереди были большие. Так прошел и 42, и 43 год. Эти годы, тяжелые сами по себе, с дополнительной нагрузкой хозяйки дома и всеобщей покровительницы, формировали из Зинаиды Дмитриевны уверенную в себе женщину с властным характером, не терпевшую возражений, со своими принципами и взглядами на жизнь.

Летом 43-го в коммуне появился еще один человек, Это был Павел Петрович. Привел его дед, из госпиталя, где Павел Петрович лечился после тяжелого ранения на фронте. Осколком мины у него был задет позвоночник, и он долго лежал в гипсе. Павел Петрович был лет на восемь старше Зинаиды Дмитриевич, до войны окончил художественное училище и работал в Ростове-на-Дону художником-гравером в типографии. Где и как его нашел Дед, рассказывать он не стал, да его и не спрашивали об этом. Поселил он его у себя в комнате на диванчике. По началу Зиночка, как продолжал звать ее дед, была не очень довольна, очень уж хилым выглядел новый постоялец, но потом не только притерпелась, но и начала проявлять к нему чисто женское участие, которое в данное случае вылилось в реальное намерение: поставить Павла Петровича на ноги и навсегда оставить его в этом доме, тем более что родных у него не было, рос в детдоме, и к службе после ранения его признали полностью непригодным. Женское участие частенько выливается в более серьезное намерение совершенно незаметно и для самих женщин, не только для мужчин, на кого это женское участие направлено.

На первых порах своей жизни в доме помощь Павлу Петровичу действительно была нужна, он не мог простоять на ногах и двадцати минут. Но человек он был деятельный, без дела жевать хлеб не мог, и через некоторое время, опять-таки не без помощи деда, начал работать дома над гравюрами по заказам издательств. Работал он медленно, тщательно и на пропитание себе не зарабатывал, но дед, просмотрев его первые гравюры, долго молчал, ходил из угла в угол, а потом спокойно заявил своим басовитым голосом, как припечатал: "А талантищем тебя Бог не обидел!". Больше он к этому вопросу не возвращался, разве только один раз, когда Зинаида Дмитриевна поинтересовалась, как идут дела у его подопечного, он сказал: "Ты, Зиночка, береги его. Это большой художник. Или непременно станет большим художником". Зинаида Дмитриевна запомнила слова деда. Он редко ошибался.

Дед умер весной сорок четвертого. А летом того же года Зинаида Дмитриевна и Павел Петрович поженились, без свадьбы. Для всех обитателей дома это показалось естественным, так как давно считали обоих супругами. На вечернем чаепитии в зале, а весь их дом привык оканчивать день вечерним чаепитием с обсуждением последних новостей, Зинаида Дмитриевна просто объявила, как объявляла об отоваривании таких-то талонов такой-то крупой, что сегодня они с Павлом расписались. Единодушное мнение всех - "Наконец-то!", причем последнее явно относилось именно к факту расписки. Как должное все приняли и появление Евгения месяца через четыре после "расписывания".

Евгений оказался единственным ребенком в семье и как всегда, над единственным ребенком дрожали, как над огромной драгоценностью. Павел Петрович болел долго и в полную силу, физическую и творческую, пришел лет через десять, а до этого времени вся тяжесть семейного обеспечения лежала на Зинаиде Дмитриевне, и она справилась с этой ношей. Достаток в дом приходил трудно, как и ко всем после войны, и приходил он руками Зинаиды Дмитриевны. Это тоже наложило отпечаток на ее характер, но не только на нее. Привык к обеспеченной жизни Павел Петрович и свое собственной мнение сохранил, в основном, по вопросам искусства или по тем вопросам, в которые не вмешивалась жена. В практические проблемы домашнего хозяйства он вообще предпочитал не вмешиваться, а если по первоначалу и изъявлял желание помочь, то в дальнейшем не решался делать и этого, встречаясь в лучшем случае с насмешливым отношением к своим советам, в худшем случае с прямым - "Не мешай!" Евгений тоже рос между двух огней, причем каждый, отец и мать, настолько болезненно относились к закреплению своего влияния на ребенка, что слишком поздно заметили, что своего характера Евгений не имеет. Однако они не мешали ему постараться выбрать профессию по душе, хотя оба не разделяли увлечения Евгения радиотехникой. Но, несмотря на столь несхожие характеры, жили они довольно дружно, скорее всего, потому, что по молчаливому соглашению не затрагивали острых вопросов, которые могли бы выявить их несогласие друг с другом. Между собой они предпочитали не спорить и не обострять отношений.

Эвакуированные после воины разъехались, и дом сначала казался большим и пустым, но потом начал наполняться вещами, и с такой скоростью, что Павел Петрович от этой парадной холодности сбежал на второй этаж, сделав его своей рабочей резиденцией. Евгений принял все это как должное. Круг друзей семьи, по сравнению с военным и тяжелым послевоенным временем, также сузился и ограничивался, в основном, знакомыми Зинаиды Дмитриевны, причем знакомые, по крайней мере, так казалось Евгению, были в основном из круга жен художников и писателей, так как хотя мужья и были знакомыми Павла Петровича, но не настолько, чтобы быть основой для создания прочного дружеского союза, а вот круг интересов жен очень тесно переплетался как с кругом интересов Зинаиды Дмитриевны, так и с кругом ее возможностей, что было немаловажно после ее перехода на работу директором универмага. Евгения даже посещали предположения, что столь большая популярность отца, как художника - иллюстратора, и столь частые заказы на иллюстрирование книг объясняются не только талантом отца, сколько талантами его матери. Он был не совсем прав, талант у отца действительно был, но доля истины в его предположениях не исключалась. Это подозревал и сам Павел Петрович, хотя и не говорил.

В подробности столь сложных взаимоотношений Лена не вникала. Она сразу поняла, что ей не ужиться в этом доме не только потому, что ей самой не могут быть приняты такие отношения, но и потому, что Зинаида Дмитриевна никогда не примирится с тем фактом, что жена сына выбрана не ею, а, следовательно, какой бы она ни была, она все равно не будет такой, какой хотела бы видеть ее Зинаида Дмитриевна. Оставался еще один выход, на который и начала сразу ориентироваться Лена: убедить Евгения, что необходимо жить отдельно от родителей. Но это было фактически то же самое, что сделать Зинаиду Дмитриевну не только недовольной выбором сына, но и сделать ее прямым врагом новой семьи, что при тепличном характере Евгения было равносильно разрыву.

Не видя для себя особо больших перспектив в этом доме, и к тому же согласившись на такой шаг только по настоянию Евгения, Лена решила пустить все по течению событий, не вмешиваясь в них активно. Зинаида Дмитриевна оказалась достаточно умна, чтобы понять ее настроение, и, убедившись, что пламенной любви у Лены к Евгению нет и что брак дело Евгения, она не стала мешать Лене жить так, как той хочется, понимая, что этим самым делает для раскола семьи больше, чем активно выступая против нее. Если семья не складывается, она со временем развалится сама от мелочей, как дом, построенный из песка и скрепленный только новизной супружеских отношений. Уходит новизна и разваливается дом. Лена чувствовала себя в доме гостьей, Зинаида Дмитриевна своим подчеркнуто дружелюбным отношением только усиливала это впечатление, и весь вопрос стоял только в том, когда это произойдет. Павел Петрович понимал сложившееся положение, это Лена почувствовала, но ничего изменить не мог. Они стали друзьями, и беседы с Павлом Петровичем были единственными, что Лена потом могла вспомнить об этом доме.

 

После ухода Лены из дома Хохловых, они осталась хорошими друзьями с Павлом Петровичем, который частенько заходил к ней домой или в филармонию, когда выезжал в город. Он догадывался, что у Лены будет ребенок, его внук, и когда не замечать положения стало уже неудобно, спокойно спросил, можно ли приготовить для малыша кроватку.

- А кого бы Вы хотели, Павел Петрович? - с веселой откровенностью спросила Лена.

- Давай девку, - ответил Павел Петрович, за грубоватостью тона скрывая свои чувства, но довольно заискрившиеся глаза выдавали его с головой. - Парень у меня уже был, да как видишь, не очень получился.

- Постараемся учесть пожелания деда, - засмеялась Лена.

Вне дома Хохловых Сергей Иванович, отец Лены, и Павел Петрович легко нашли общий язык и частенько засиживались в кабинете Сергия Ивановича до поздней ночи, пока не раздавался предупредительный звонок телефона, Зинаида Дмитриевна не жаловала таких задержек мужа.

С Евгением они также остались в хороших отношениях. Оба поняли, что не могут быть мужем и женой, не подходят друг для друга, и, встречаясь, не вспоминали о совместной жизни, так как вспоминать было, в общем-то, не о чем.

Но ничего не проходит бесследно. Остался след от замужества и в характере Лены. Она стала терпимее относиться к людям, к друзьям, к знакомым. Она поняла, что к людям неприменим элементарный ярлык "хороший - плохой», что все гораздо сложнее, что "хороший" - еще совсем не гарантия счастья, как и "плохой" - не обязательно круглый дурак, авантюрист или франт. Она почувствовала интерес к людям, окружающим ее и живущим в одном с нею веке, в одном городе. Они оказались разные и достаточно интересные.

Назад << . 12 . >> Вперед


Если Вы видите только один фрейм, для включения всей страницы нажмите здесь

О замеченных ошибках, предложениях и недействующих ссылках: davpro@yandex.ru
Copyright ©2007 Davydov