Скачать, zip-doc 18 kb

СОТВОРЕНИЕ МИРА

Главы. Заготовки. Отрывки

От бога мы только получаем рассудок. Будет ли он употреблен на благо или во зло, зависит от нас.
Цицерон. О природе богов.

ЗИГЗАГИ

Кто медлит упорядочить свою жизнь, подобен простаку, который ждет у реки, когда она пронесет свои воды.
Гораций.

Мечтал воробей хотя бы маленькой, но перепелкой стать.
Е. Горбова.

Лена сказала Вадиму полуправду. Она действительно отдыхала, но не потому, что была свободна в концерте. Несколько дней тому назад она простудилась, с неделю кашляла и чихала, и в заключение получила рекомендацию врача посидеть еще с недельку дома, поберечь легкие, в которых появились подозрительные шумы. Попить чай с малиной.

Лена росла единственным ребенком в семье. Отец, известный журналист - международник, часто бывал в командировках и иногда не появлялся дома по три-четыре месяца. Мать - концертмейстер в филармонии, не представляла другой судьбы для дочки, кроме мира музыки. "Талант" был обнаружен рано, а дальше последовали музыкальная школа и консерватория. Правда, после окончания десятого класса Лена попробовала взбунтоваться и поступить в медицинский институт, но бунт был принят как обычный каприз, которых и до того случалось не мало и на которые привыкли не обращать внимания. Разница только в том, что на этот раз мать решительно потребовала от Лены сначала поработать санитаркой в больнице, а уж потом подавать документы в институт. "Лучше потерять год, чем шесть" - заявила она и нашла полную поддержку со стороны мужа. Лена тоже согласилась и даже считала это своей победой, но ошиблась. Родители года не потеряли - специально приглашенный преподаватель приходил регулярно три раза в неделю и настойчиво занимался подготовкой Лены к вступительным экзаменам в консерваторию, первые полгода - под общеобразовательной эгидой. Потом скрывать этого не потребовалось, к напряженной и постоянной работе в больнице Лена оказалась неподготовленной и выдержала только четыре месяца, хотя долго ругала себя за капитуляцию. Ей было трудно, ведь бунт против музыки, по существу, был бунтом против родителей, против их выбора её профессии. Но что она хочет сама? Она не знала.

Экзамены в консерваторию прошли легко, дала себя знать подготовка. Первый курс она прошла тоже легко и беспечно, здесь, видимо, сказалось влияние новой обстановки, более свободной по сравнению со школой и домом, и нового коллектива. Лена была не очень требовательна к друзьям, а, скорее всего, не понимала еще разницы между настоящими друзьями и просто товарищами по курсу, и друзьями своими считала всех, кто восхищался ею, а таких было не мало. Она рано привыкла выслушивать любезности молодых и не слишком молодых людей, и не обращала внимание на подспудные причины этих любезностей, хотя догадывалась о них. Потом стало хуже. Много хуже.

Умерла мама, маленькая, милая и всегда красивая мама. Умерла сразу после концерта, едва успев доехать домой. Мягкая и всегда позволявшая делать Лене все, что придет в голову ее взбалмошному ребенку, но иногда твердая и решительная. Лена никогда не понимала, где проходит неуловимая грань между ее нежностью и строгостью. Только после смерти, в сразу опустевшем доме, среди незнакомых Лене мужчин с загрубевшими от участия лицами, она начала догадываться, что эта грань проходит там, где ее еще не было. Проходит дорогами войны, разрушенными городами Украины, маленьким инструментальным ансамблем с тоненькой и часто рвущейся ниточкой связных, и партизанским госпиталем, после которого ее маме навсегда пришлось отказаться от скрипки. Может быть, именно потому так страстно ее мама хотела видеть скрипку в руках Лены.

Сразу постарел и замкнулся в себе отец. Он не заметил, как могло так быстро промелькнуть время, и почему вместо девчонки-хохотушки перед ним стоит уже взрослая дочь, его девочка, которую он редко видел и совсем не знает. Центром их мира была мама, и когда ее не стало, они почувствовали себя чужими, которым еще нужно найти дорогу друг к другу. Они пытались найти эту дорогу в воспоминаниях. Но воспоминания были разными. Лена помнила мать, отец помнил жену. Воспоминания только усилили горечь потери, для каждого своей. И они безмолвно решили больше не мучить друг друга и представить все времени.

Но и время обернулось врагом. Незамечаемое раньше, теперь оно тянулось мучительно медленно, особенно по вечерам. Первым не выдержал отец и уехал во Вьетнам. Уехал надолго, постоянным корреспондентом, хотя в душе понимал, что ставит дочь в трудное положение. А может быть, он считал, что полная самостоятельность в трудную минуту воспитает из Лены человека, даст ей характер. Может быть.

В общем-то, отец не ошибся, но только для Лены путь к своему характеру оказался далеко не быстрым и не легким. Смерть матери ускорила переоценку ценностей, которая наступила 6ы рано или поздно. Занятая своим горем, Лена поначалу не заметила сначала небольших, а со временем все больших изменений в группе своих сокурсников. Незримо, неуловимо, но беспощадно группа разделялась на "подающих надежды" и "не подающих", причем последнее определение было явно выраженной заменой более резкого и более близкого к правде термина "посредственность". Она растерялась, когда неожиданно обнаружила себя во второй группе. Обнаружила по резкому сокращению числа поклонников, поклонников не ее красоты и молодости, таких не только не убывало, а наоборот - прибывало, а настоящих поклонников музыки, которые неизбежно переносят свое преклонение перед искусством на служителей искусства, даже начинающих, если они талантливы. Обнаружила и потому, что именно "не блистающие" обращались к ней, как с равной, с непосредственностью старых друзей, связанных равными взглядами, именно они считали ее своей. Обнаружила и по изменению круга интересов своих поклонников, которые предпочитали не распространяться о высоком служении искусству, а больше интересовались вопросами "свободы" искусства, "свободы" самовыражения, "свободы" любви, и в конечном итоге, "свободы" получения жизненных благ, которых почему-то им всегда не хватало. Нетрудно было заметить, что они не прочь рассматривать жизнь в виде праздничного пирога, а "свободу" - на острие ножа в руках с правом выбора лучшего кусочка.

Она попыталась изменить положение и схватилась за скрипку. Она работала так, как не работала никогда. Работала упорно, изо дня в день, забросив всё и вся. Работала настойчиво, до изнурения, как маньяк, и растерялась еще больше. Она начинала понимать, что таланта, настоящего таланта первой скрипки, у нее нет. Из-под смычка лились виртуозные, но мертвые мелодии.

Первым желанием после такого открытия было немедленно уйти из консерватории. Но куда? Зачем? Чтобы стать первой в другом месте? В каком? И может ли она где-нибудь стать первой, если даже не знает, где для нее это место? Нет, не может.

Она осталась.

Но остаться, не значило смириться. Что-то надломилось в ней, как у человека, который пытался взять в лоб отвесные скалы, сорвался на полдороге, набил себе множество шишек, и отступил. Как у человека, которому впервые пришлось оценить свои силы и понять, что эти скалы ему не взять, и стоило бы спуститься назад и научиться брать скалы поменьше, но какое-то ложное самолюбие мешает вернуться на базу раньше других и отвечать на вопросы, любопытствующих всегда найдется немало. И хоть задаются эти вопросы просто так, от скуки или от безделья, не всегда просто отвечать на них правду. А может быть не возвращаться назад, может подняться на соседнюю вершинку? Она не так высока и дорога к ней много легче. Да, на эту вершинку нетрудно подняться, но что делать с проклятым чувством собственного бессилия, собственной слабости? Запрятать глубоко внутрь и сделать вид, что ничего не случилось. Не такой уж редкий случай. Но гораздо хуже то, что рядом не оказалось друзей, настоящих друзей, не оказалось отца, а как он был тогда нужен.

Постепенно улеглась буря внутренней переоценки и в силу снова вступила инерция привычки, но не бессознательная, а скорректированная на обстоятельства, на новые условия. Быть первой. Пусть не среди "подающих надежды", но первой. Тем более что к тому было немало данных. Резкий и прямой характер с несколько жесткой манерой говорить в лицо свое мнение, даже если оно неприятно твоему собеседнику (школа отца, в его профессии нельзя иначе), сочетающийся с живым и веселым нравом в хорошем настроении. Сарказм, сочетающийся с хорошим юмором. Гибкая и тренированная фигура, недаром еще в школе Лена перепробовала почти все спортивные секции, правда не задерживаясь ни в одной. И глубоко запрятанная, может быть даже неосознанная зависть к "избранным", желание противопоставить им что-то свое, пусть даже непринимаемое ими, желание доказать, что не так уж важна их избранность.

Видимо, по этой дороге пришлось пройти не только ей одной. Так или иначе, но постепенно вокруг нее сплотился кружок таких же ребят и девчат, принявших за правило с юмором и слегка иронически смотреть на повседневность, на свои собственные удачи и неудачи, и плыть по течению до прихода какого-нибудь счастливого случая. Здесь не было слишком откровенных циников и рвачей, но и не считалось зазорным в минуты откровенности поговорить о желательных достоинствах будущих, обязательно денежных, меценатов или мужей. Наличие лысинки принималось за недостаток, но не столь существенный, ведь если подумать, то это даже самое удобное место плевать и размазывать. Чем ближе к окончанию, тем более откровенными становились такие разговоры, и тем чаще в их компании стали появляться начинающие лысинки, которые, впрочем, предпочитали не разговаривать со своими девушками на темы семейных отношений, а больше обсуждали достоинства кухни "Большого Урала", куда вся компания стала появляться все чаще и чаще.

Но, даже будучи заводилой своей компании, Лена дольше других оставалась на поверхности, видимо сохранялось влияние матери, хотя полная свобода, и еще более - большая четырехкомнатная квартира в центре города, делали ее весьма привлекательной приманкой. Но может быть внутренняя уверенность в своем будущем, друзья матери обещали позаботиться о месте дочери в филармонии и не забывали напомнить об этом, давала ей право на независимость, что значительно охлаждало притязания новых поклонников на нее лично. Может быть, также поэтому первой ее "любовью" оказался человек, случайно появившийся в компании, студент последнего курса института иностранных языков с занимательной фамилией - Белошейкин. Имя он имел вполне современное - Арнольд, но по имени его никто не звал, только по фамилии, на что он не обижался, так как к своим новым друзьям относился слегка насмешливо, как бы не принимая их всерьез.

Лена приняла его всерьез. Приняла всерьез его спокойную уверенность в себе, ненастойчивость и внимательную ласковость. Как поняла она позднее, она приняла за любовь свою симпатию к этому человеку, несколько отличавшемуся от обычного круга знакомых. Сыграли свою роль и ставшие ей надоедать иронические замечания подружек насчет строгости ее нравов и потенциального "серого чулка", и зародившиеся сомнения в жизненной ценности "книжного" воспитания на их семейной библиотеке, состоявшей почти целиком из русской и советской классики, так как отец после заграничных командировок других книг не читал и в своем кабинете их не терпел, мол, на западе он всякой дряни успевает начитаться по горло. Правда, у матери была библиотека западных авторов, но на французском и немецком языке, которыми хорошо владели и отец, и мать, в отличие от дочери, которая дальше школьных учебников продвигаться не захотела наотрез - хватит с нее музыки. Однако мода есть мода, и в последнее время Лена довольно основательно ознакомилась с прогремевшими западными авторами, конечно, в переводах, появившихся в больших количествах, и стала как-то болезненнее воспринимать доверительную откровенность подружек. Арнольд стал появляться у нее все чаще и чаще, и задерживаться все позднее и позднее. С ним было легко болтать о чем хочешь, он любил и умел читать стихи, причем всегда необычные - Северянина, Бальмонта, Брюсова. Стихи Брюсова убаюкивали, обволакивали туманом, расслабляли.

Лена не питала иллюзий на счет "пылкости" своего поклонника, любви с первого взгляда, и тому подобное. Хотя Арнольд был всего на два года старше ее, он казался степенным и рассудительным, на уровне преподавателя института. Но в данном случае другого не требовалось, так как и Ленина приязнь к этому человеку тоже была холодноватой, расчетливой, подпадавшей под молчаливое соглашение с самой собой - особой радости может не быть, но и большой беды не будет. Большой беды действительно не было, но неприятный осадок от знакомства остался надолго.

В один прекрасный февральский вечер, когда на дворе свирепо метался холодный снежный ветер, Арнольд был особенно мил и весел, принес с собой бутылку прекрасного "Прасковейского муската" и букетик гвоздик, с юмором читал Северянина. С каким-то чувством отрешенности, как бы наблюдая себя и Арнольда со стороны, Лена поняла, что сегодня Арнольд решил, именно решил, не уходить, и не сомневается, что она, Лена, не будет против, и она действительно не была против. Но там, в полутьме такой знакомой с детства комнатки, в которую имела право входить только ее мать, ее неприятно поразило и насторожило неподдельное удивление Арнольда и как ответная реакция на ее неопытность - деловитая осторожность, о которой она слышала, но которую никак не предполагала встретить в свою первую ночь женщины. Это не позволило ни принять, ни понять нового для нее чувства, а не принятое - оно вылилось в брезгливость, которую она с трудом преодолевала на всем протяжении знакомства с Арнольдом, надеясь, что это временное явление пройдет. Но оно не прошло, а только усилилось, когда она поняла, что их знакомство для Арнольда, так же как и их близость - холодный расчет, причем расчет даже не на нее, а на ее отца с его обширнейшими знакомствами и связями.

Отец прилетел, когда Арнольд сдавал Государственные экзамены. Дорогу вперед видел лет на десять и не скрывал ее от Лены: Москва, что-нибудь вроде "Машприборинторга" с филиалами в Берлине, Лондоне, Париже, в каждом из которых Арнольд собирался поработать минимум по году, причем не ради заграницы, хотя это тоже со счетов не сбрасывалось, а ради настоящей практики в иностранных языках, затем поступление в аспирантуру, диссертация, сначала кандидатская, затем и докторская, и заведывание кафедрой. Это на ближайшие десять лет. Особых сомнений в реальности плана у Арнольда не было, он и сейчас мог бы остаться в институте, но тот же трезвый расчет говорил, что никакая учеба не сможет ему заменить настоящего общения с иностранцами, и что настоящее знание языков невозможно без знания уклада жизни, привычек и чудачеств тех людей, которые на этом языке говорят. И еще одна деталь, о которой Арнольд говорил вскользь, мимоходом, но за которой Лена без труда увидела запасную дорогу на случай возможных неудач с диссертациями (кто знает, какие к ним будут требования лет через пять-шесть, и будут ли они вообще?) или заведованием кафедрой (старики ныне мрут не очень активно), и втайне лелеемую надежду на постоянный источник немалых карманных денег: уметь хорошо переводить прозу и поэзию, причем на поэзию Арнольд возлагал немалые надежды, так как стихи писал вполне прилично и довольно бегло, на любую заданную тему. Он даже однажды попытался свои стихи пристроить в ближайший литературный журнал, но не очень огорчился, когда получил краткий разбор своих опусов с коротким заключением: стиль не плох, но мелковат смысл. За смысл заграничных авторов он ответственности нести не будет, и перспектива тут есть! А упускать перспективные вещи было не в его стиле.

Как бы то ни было, единственным препятствием к реализации цели было отсутствие мест в эти самые "Машприборинторги", которые в этом году не подавали заявок на молодых специалистов. И здесь большое место отводилось Лене, вернее - ее отцу. Стратегия и тактика молодого человека была выше всяких похвал. Но недаром мудрые люди говорят, что когда дела идут очень хорошо, это уже не хорошо! Теряется бдительность, а враг не дремлет. Так или иначе, но на третий день после приезда отца Лены Арнольд имел с ним продолжительную беседу о смысле жизни, о борьбе за мир, после которой не остается камня на камне, о различных теориях, ушедших в глупь, и о прочих, тоже интересных вещах. Беседа закончилась чаепитием, после чего Арнольд в хорошем настроении отчалил в общежитие, с приездом отца оставаться у Лены он пока не рисковал.

Однако настроение Арнольда вряд ли осталось бы хорошим, если бы он мог услышать короткий, но весьма емкий разговор, последовавший между отцом и дочерью после его ухода.

Закрыв за Арнольдом дверь, Лена прошла в кабинет к отцу и устроилась в широком кожаном кресле. Отец сидел за столом и усиленно дымил трубкой, изредка поглядывая на дочь. Наконец он решился:

- Где ты откопала этого... бронтозавра?

Лена рассмеялась:

- Ну, уж нет, папа! Если здесь кто-нибудь и был дичью, так это ты.

Отец облегченно вздохнул;

- Уф... Даже как-то полегчало. А я думал, что этот человек тебе близок и боялся тебя обидеть.

Лена вздохнула:

- Он действительно... был мне близок. Но я сама разобралась, что к чему.

- Так почему же он здесь обретается?

- Я, папка, о тебе позаботилась, ты ведь тоже такие экземплярчики обожаешь?

- Ага, значит, ты мне его отдаешь на растерзание?

- Тебе его не растерзать. Этот орешек и паровозом не раздавить, из-под "ФД" выскользнет.

- Посмотрим.

- Только, папка, условие: без меня не раздевать, я теперь злая стала, мне тоже кровь нужна.

- Могла бы это и сама сделать.

- Могла бы, да все сомневалась: может быть, я в жизни чего-нибудь недопонимаю? Или с жиру бешусь? Или обижена?

- На что? На неудачную любовь? Любовь не может быть неудачной. Если она прошла, значит, ее не было. Еще не было.

- Ну, ты, папка, даешь! Этак можно жизнь прожить и никого не полюбить.

- Что же тут такого? Как раз совсем не редкий случай. Человек ищет радостей, огорчения приходят сами. Нужно еще научиться отказываться от легкой радости, научиться видеть за ней тяжелые огорчения.

- Сложно пока для меня. Не доходит.

- Со временем дойдет. А. то, что не боишься пробовать жизнь на вкус, правильно. Без этого человеком не станешь, Да, кстати, молодой специалист с пережитками прошлого успел предложить тебе руку и сердце?

Лена подарила отцу сожалеющий взгляд:

- Советы твои, папка, слушать, конечно, нужно, но придется вносить кое-какие поправки на отсталость.

- Как прикажешь понимать?

- У современного молодого человека три козыря: душа, тело и паспорт, причем душа из трех наиболее мелкий, в дело ее пускают только уж очень по необходимости, да и то сначала принарядив в хлесткий костюмчик под Есенина или Окуджаву. А про руки и сердце я что-то не слышала, их наверно давненько в металлолом сдали.

- Что-то ты не туда клонишь?

- Туда, папка, туда. Не сомневаюсь, что есть и несовременные молодые люди, но они своей несовременности стесняются. Арнольд, он нет, он не стесняется. Свой паспорт он предложит для заполнения, но не раньше, папка, пока не договорится с тобой о своем будущем, вернее - о нашем будущем, при твоем активном участии. Усек.

- Доходчиво.

- Жизнь, папка, меняется. Ты начинаешь отставать. Тебе представляется просто блестящая возможность наверстать упущенное. Не выходя из дома.

- Чтобы научиться верить другим, надо иногда не верить себе. И хоть я не очень убежден в глубине твоих замечаний, попробую поверить. И проверить.

- Подожди, отец, еще не то увидишь.

- Скорей всего, твои знакомства однобоки. Ты мало знаешь людей. Или мало знаешь других людей.

Назад << . 8 . >> Вперед


Если Вы видите только один фрейм, для включения всей страницы нажмите здесь

О замеченных ошибках, предложениях и недействующих ссылках: davpro@yandex.ru
Copyright ©2007 Davydov