Скачать, zip-doc 23 kb

ПАМЯТЬ СТАРОГО РЮКЗАКА

Этюды

Геология, наряду с медициной и богословием, относится к категории точных наук!
Э. Саенко.

Этюд шестой

ПАЛАТКА В СТЕПИ

Arcus nimium tensus rumpiter. Чересчур натянутая струна лопается.
Латинская поговорка.

Раки первого сорта должны быть живыми и шевелить усами.
Из Государственного стандарта на раков, 1940 г.

Байку эту мне рассказал Вадим. Мы сидели с ним в кафе в Целинограде, потягивали пиво, до поезда было часа три, торопиться некуда. Пересказываю, как услышал.

- - - - -

Как-то судьба забросила меня в одну палату с Ежом и геофизиком Николаем Политовым. Надо было детально разобраться с рудопроявлением. Николай был старшим и понимал толк в уюте. Место для палатки выбрал сам и не без успеха. Отыскал таки в голой степи небольшой ручеек, ложбинку у холмика, где ручеек образовал небольшой прудик, глубиной по пояс и размером в однокомнатную квартирку. Можно было даже купаться после маршрутов. Палатку поставили большую, десятиместную. Устроились с полным комфортом. По началу, правда, отнеслись слегка легкомысленно к местным силам стихии, которые имеют привычку проявлять свою власть в самый неподходящий момент, и были сурово наказаны. В первую же грозу, которые летом в степи большая редкость, растяжки вырвало из размокшей земли и палатка рухнула. Дело, конечно, случилось ночью. Пришлось закутаться в брезент и пустить корни в землю, до утра. Утром Николай приволок откуда-то здоровенные колья, и их вкопали так, что осенью не смогли вытащить. Грозы нас больше не трогали и обходили стороной.

Солнце было высоко, когда я проснулся. Еж сидел у костра и пил чай. Он любил все водные процедуры. Чай мог пить часами, с чувством, с толком, с расстановкой. Кружка у него была емкостью литр, но Ежа это не смущало. Смущало меня, почему я и запрятал его основную кружку в полтора литра, когда собирались в этот поход.

Сразу попытался определить, какую кружку пьет Еж. Начал искать отрадные для себя признаки, но их не было. Кружка была почти полная, а лень с поволокой неги, написанные на лице Ежа, были видны за километр. С какой царственной небрежностью разлегся он на своем старом прожженном плаще! Нет, первую кружку он пьет сидя.

- Еж, опять!

- Почему опять? Спи до обеда. Это тоже очень приятное занятие.

- Но с чаем оно было бы просто восхитительным.

- Иди. Бей лягушек. Поставлю.

- Для себя?

- Катись, или не буду ставить.

Покатился, размышляя, что нашло на Ежа. Что-то он сговорчивый. Или нашел какой-нибудь редкий цветочек? Еж любил по утрам, перед восходом солнца, натянуть плащ и уходить в степь. Это редкие минуты, когда холодеют от росы ноги, отдыхает ветер, а из прозрачной дымки рассвета наплывают миражи неосуществленных желаний. Мир цветов в бисеринках росы, исчезающих ароматов степной ночи и утренних туманов, все дальше уходит от нас. На сцену театров. Где о нем в нужном месте говорят положительные герои, сердце у них стучит, как "малогабаритный вибратор".

Еж часто уходил в степь. Приносил цветы, бережно ставил в консервную банку. И мираж вторгался в наш сон, волна беспричинной нежности окутывала сознание. Приходилось просыпаться. Руки так тянутся к ласке, что хочется хотя бы Ежа погладить, но его небритая физиономия начисто отбивает эту охоту. Тогда идешь бить лягушек. Их в нашем ручейке было много. Вечером кваканье не очень приятно, но все же живой голос в степи. Сначала были рады. Потом надоело. Конечно, они истребляют комаров, но здесь комаров не водилось. К тому же лягушки были единственной фауной, пригодной для охоты, азарт которой не пропадает даже при избиении мух. И с легким сердцем утром, вместо зарядки, начинался обстрел ручья камнями. Выбиралась цель, начиналась пристрелка. Главное - не потерять лягушку из вида и не отвлекаться на других. Картина довольно колоритная: что-то обросшее, босое и нагое, прыгало по берегу, швырялось камнями, рычало, пробовало смеяться, что не отличалось от рычания, и оглашало воздух такими воплями победы, что все живое разбегалось и разлеталось. Не хуже настоящей охоты, только дичь поменьше и полное отсутствие браконьерства. Предание об этом нашествии орангутангов в среде обитателей степей наверняка сохранилось, и какой-нибудь лягушонок, дрожа от ужаса, не раз слушал немного хвастливый рассказ деда о том, как ему пришлось жить в этот бурный период, и как однажды он обманул громилу, нырнув в пустую консервную банку. Героические эпохи всегда предмет гордости старших и тайной зависти молодых.

Лягушки были безобидными существами и мстили только своим кваканьем. Но однажды мне пришлось столкнуться и с более решительными представителями мелюзги. Это были уральские сойки. Мы стояли тогда лагерем на опушке соснового леса. Утром любили бегать в лес и делать зарядку в густом, настоянном на смоле воздухе. Лучи солнца в нем можно трогать.

Однажды утром я забежал дальше, чем обычно. Остановился под могучей старой сосной и начал размахивать руками. Размахивать руками мне нравилось. Но только мне. В следующую секунду с соседней сосенки сорвалась темная птица и с быстротой молнии, так мне показалось, спикировала. От неожиданности я присел и получил на память добрую каплю помета. Это было что-то новое. На меня гадили.

При новом заходе портативного бомбардировщика я узнал сойку, но увернуться не успел. Становилось обидно.

Я удрал. Сойки нахально кричали вслед. Они праздновали победу. Не рано ли?

Мое появление в лагере вызвало бурную радость.

- Так сойки?

- Сойки.

- Этакие маленькие серенькие птички?

- Они самые.

- И такого большого!

- Это они тебя за самоходный санузел приняли.

Горазды мужички веселиться, был бы повод. А начнут, так не скоро закончат.

На другой день я заманил одного из весельчаков на это место. Бомбардировщики не ошибались. Розовая майка весельчака украсилась довольно приятным для меня пятном, а сам он высказал уже не новую для меня догадку о причинах появления пикирующей авиации. Вывод правильный, но в подобной ситуаций мало помогающий. Сам я увертываться уже научился.

Когда такой урок получили еще двое-трое, было решено, что обида нанесена всему лагерю. Достали громадный лоскут резинового лошадиного бинта и организовали производство рогаток. В радиусе с полкилометра срезали все рогульки. Вечером началась пристрелка. Тщательно вспоминалось мастерство детства. Железная бочка гудела на весь лес. Бочка была из-под бензина, других не имелось. Как она выдержала, остается тайной для нее самой.

Наступил день генерального сражения. Армия в составе десятка человек, с рогатками за поясом, в громадных войлочных шляпах (легче стирать), с рюкзаками за спиной (собирать дичь) выстроилась перед фотоаппаратом.

Ежу рогатка показалась слишком слабым оружием, и он соорудил легкую катапульту. Древко у нее было выше самого Ежа. Стреляя из катапульты, нельзя было предугадать - куда полетит камень. Однажды он каким-то невообразимым образом сумел совершить в воздухе дугу и набить Ежу такой фонарь на лбу, что в темноте он отливал рубиновым цветом. Еж уверял, что светится не синяк, а мазь, которым он его смазал. Мы ему не поверили. Пока "фонарь" не сошел, Еж пытался отыскать тот камень, и доказывал, что стоит на пороге открытия: бумеранговая катапульта. До сих пор стоит, не нашлось камня. Оно и к лучшему, а то нам как-то не по себе становилось от одной мысли, что Еж займется совершенствованием оружия.

Выбрали Ежа предводителем, запечатлели свои плотоядные наружности и пошли убивать. И даже пытались это сделать, но... "Попав между двух огней, не надо торопиться. Свобода выбора прежде всего!" Эти золотые слова нашего предводителя служили нам единственным утешением, когда были израсходованы все боеприпасы, не убито ни одной сойки, а потери в наших рядах росли с каждой минутой. Пришлось изменить тактику и отступить на заранее подготовленные позиции. Сойки остались победителями, а мы пошли мыть свои войлочные шляпы, восхвалять свою предусмотрительность и изобретать атомное оружие. С тех пор избегаю соек. Потепления в наших отношениях не предвидится.

Лягушки не сойки, это ясно из уроков зоологии. В это утро воздух не огласился воплем победы, хотя я и проявил достойную охотника сноровку. Но совсем по другому поводу.

Вы шел на бугорок перед нашим прудом и замер. С разных концов ручейка, втекающего и вытекающего из пруда, в пруд медленно заходили две щучки. Небольшие, сантиметров по тридцать. Остановились, осмотрелись, и молнией метнулись навстречу друг другу. В следующее мгновенье голова одной щучки уже торчала в пасти другой, и она медленно опускалась на дно, по-видимому, намереваясь переваривать добычу в спокойной обстановке, не принимая во внимание мое присутствие. А зря. Я вошел в воду головой вперед и не промахнулся. Выбросить щук на берег труда уже не составило. Трудно было разжать пасть одной и вытащить вторую в целости и сохранности.

Возвращался к палатке, небрежно неся по щуке в каждой руке. Они усердно молотили хвостами. Еж соизволил надеть очки и осмотреть добычу.

- Где это ты научился щук ловить голыми руками?

- Не руками. Пузом. И не ловить, а глушить. В рыбалке это разные вещи.

- Маловаты щучки.

- Так и у меня пузо не очень большое. С твоим можно и на больших попробовать.

- Ты бы вечером этим делом занимался. Некогда сейчас ими заниматься.

- И не надо. Подождут на кукане до вечера.

Быстренько смастерил кукан, забросил щук в пруд и вернулся к костру. Еж не радовал разнообразием, лежал и молчал, только кружка была почти пустая. Он явно мыслил. Над чем? Я налил себе чаю в кружку, калибром поменьше, и стал ждать. Догадка оказалась верной. Еж допил свою кружку и соизволил обратить на меня внимание:

- Сколько раз тебе повторять, что перед едой надо вытирать ноги?

- Пардон, разволновался, видя тебя не в духе. Откуда плагиат?

- Из столовой. Весной там такой плакатец появлялся.

- Что-то ты сегодня несколько скучноват?

- А разве есть повод веселиться?

- Было бы желание, повод найдем. Хочешь, я тебе дулю скручу ногой?

- Опять блажить начинаешь. Несерьезный ты человек, особенно по утрам. Ты лучше полюбуйся, - и Еж указал на горизонт.

Край тучи серебрился, и на голубом небе четко горело перо павлина. Ядро у него было желтого цвета, золотистое, обрамленное чудной зеленью непрозрачного берилла. Зеленые волны убегали к краю и сменялись прозрачными теплыми цветами красного граната. А дальше синело небо. Перо поднималось вверх, уменьшалось, меркло, и исчезло. И край тучи принял свою обычную серую окраску, чуть светлую к разрыву. Как будто ничего и не было.

Помолчали. Я чувствовал, что Ежа что-то беспокоит. Наконец, Еж проронил.

- Ты слышал, как приехал Николай?

- Я не знал, что он уезжал.

- Оно понятно, ты всегда любил дрыхнуть.

- Только в целях профилактики. Здоровому человеку - здоровый сон!

- Это в каком смысле?

- Желательно, в самом большом, всегда и везде. Неудобно спать только на потолке - одеяло сваливается.

- Да уж, на это дело ты горазд.

- Я тут все думаю на досуге, - раздался на выходе из палатки голос Николая. Он, видимо, проснулся и решил принять участие в разговоре. - Сколько же тебе лет, Еж?

- Двадцать пять.

- Тогда ты не человек!

- Захотел побывать в пруду? - заинтересовался Еж.

- Для тебя это не составит труда, я знаю. И все же ты не человек.

Еж встал и пошел осуществлять свое предложение.

- Политика с позиции силы, - завопил Николай. - Это животный способ!

- Он не так плох, - рычал Еж, неся Николая в охапке к пруду.

- Требую переговоров. Взвываю к мировой общественности.

Мировая общественность в моем лице не проявляла активности. Она сохраняла нейтралитет.

- Лягушки тебе для переговоров самая компания. - Изрек Еж, и швырнул Николая в пруд. Поверхность пруда покрылась волнами и воплями, с небольшой примесью вполне цензурных выражений, отсутствующих в словарях из скромности. Еж вернулся к костру и продолжил прерванное занятие.

- На чем мы остановились?

- На моем неумении спать на потолке, и на приезде Николая, в чем я сейчас убедился и больше не сомневаюсь.

- Ага. Так вот. Он привез посылку от Лорки.

- Твоей сестры?

- А разве есть еще кто-нибудь?

- Да, для меня это совсем глупый вопрос.

- Прямо скажем, на редкость. Даже в книжке гражданина А.Д. Затейника "В часы досуга", которую ты повсюду таскаешь с собой, и то таких нет. Кстати, зачем она тебе?

- Что тут не понятного. Только Затейник не мог написать книгу "В часы досуга", а он ее написал. Это же уникальная редкость. Ты только представь себе. Ты школьник, твоя фамилия Затейник. В пионерлагере, и ты Эдик Затейник. В институте, и ты тоже Затейник. Что проходит перед твоим внутренним оком?

- Кулачище размером в дыню.

- Точно. А человек этой дыней написал книгу. Титан?

- Титан.

- То-то. Всегда зри в корень. А в посылке есть что-нибудь пищеварительное?

- Безусловно. Целое утро перевариваю вот эту бумагу.

Я взял листок. Там стояло всего несколько слов: Вот тебе галстук, а я выхожу замуж! Повертел листок, заглянул на обратную сторону, понюхал.

- И это все?

- Тебе хотелось бы больше?

Ситуация была неясной. Я не мог понять настроения Ежа и решил помолчать. Однако Ежа это не устроило.

- Ну, мудрец, что скажешь?

Хитрость не удалась, приходилось нащупывать дорогу. Еще раз понюхал листок и уверенно ляпнул:

- Рука Пекина. Она же живет недалеко до Китая.

- Так. Еще что?

- Какого цвета галстук?

- Белый.

- Покупай черную рубашку и корочки с носками типа "дырокол". Носок выбирай покрепче, испробуй на прилавке, чтобы потом ими можно было дырки для пикетных колышков одним ударом пробивать. Удобная вещь!

-Так. Дальше, - и что-то стало позванивать. Я понял, что участь моя решена, и можно не волноваться.

- Тогда ты будешь экстра - пижоном. В среде местного населения соседнего городка сойдешь за первый сорт.

Вещать и призывать к общественности не стал, в виду полной бесперспективности. Плюхнулся и постарался окатить Ежа до головы. Хоть мелкая, но месть.

К костру возвращались вместе. Николай уже пил чай.

- Бумага, - Николай показал на Лорину записку, - еще раз подтверждает мою мысль. Ты не человек. Сколько лет сестренке?

- Двадцать.

- В усвоении сложной науки - жизни, она дала тебе сто очков вперед, а когда у нее будет сынишка, фора возрастет до тысячи. И не так далеко то время, когда сам в этом убедишься.

Я устроился поудобнее, подложил под голову бушлат ученика ФЗУ, позаимствованный на лето у брата, и поддержал Николая.

- Сто или тысяча, не так важно. Но Лорка обошла тебя на повороте - факт.

- Давай, давай. Утром Вас тянет на беллетристику, - Еж тоже расположился на плаще и закинул руки за голову. - Не забудьте, что через час в маршрут.

- Я не говорю, что Николай прав. Он явно преувеличивает. Но кое над чем, Еж, стоит подумать. Могу пофилософствовать на эту тему.

Еж молчал. Формальной ноты протеста не было. Николай налил себе вторую кружку и кивнул.

- Прошлым летом я работал в Средней Азии, в самом центре Кызыл-кумов. Обстановку там вы представляете. Ресторан "Двери ада" при полном отсутствии прохладительных напитков. Обеспечение тоже на грани фантастики: в одни партии пришли приборы, а нам - инструкции к ним. Пришлось мне это дело выяснять. По пути заскочил на денек к своим старикам. Чернее негра - по их определению, хоть они негров никогда и не видели. Пришли гости, приволокли кулек с кружевами. Дочка, три месяца. Маленькая и розовая. Это я издалека разглядывал, меня к ней близко не подпустили. Оказывается, дети не имеют иммунитета против болезней. Что я начинен микробами по уши - это у всех не вызывало сомнений. И мне вдруг захотелось иметь вот такую кроху. Свою. И не подпускать к ней начиненных микробами, вроде вас. Срочно изъявил желание сходить в гастроном.

Деловая суета всегда приводит человека в порядок. А улица - шумный, энергичный и торопливый сгусток деловой суеты. Пульс города. Бальзам для чуйств и неположенных переживаний. Столкнешься с каким-нибудь верзилой - мигом от лирики излечишься. Включился я в этот пульс, иду, лечусь. И вдруг этот пульс залихорадило. Что-то стало не так.

Навстречу шла девчушка. Маленькая, тоненькая, в простенькой летней накидке. Шла медленно, размахивая нотной папкой, и чему-то улыбалась. Так радостно и счастливо улыбалась, что я невольно свернул в сторону. А она медленно шла, улыбалась, и не видела никого. Она не видела, как люди смущенно оглядывались, стараясь сделать это незаметно, и как-то нерешительно и тоже смущенно улыбались друг другу, встречаясь глазами. Как будто перед ними раскрылась вдруг душа незнакомого человека, и они заглянули в эту душу, увидели ее чистоту, и испугались этой чистоты.

Когда тебе восемнадцать, жизнь кажется удивительной и прекрасной. Созданной для тебя. Как бы пессимисты не гадили это полотно широкими черными мазками своих наставлений, не верится в грязь. Потому как в это время даже сама грязь кажется покрытой блестящей лаковой корочкой. И ты убежден, что можно не утонуть, не замараться, пройти по поверхности. Что нужно пройти напрямик, напролом - только это достойно настоящего человека. А быть настоящим очень хочется. Так пусть старики протаптывают обходные дорожки, строят мосты, увозят на самосвалах грязь, и расставляют указатели. От них веет добропорядочностью и благоразумием, как от регулировщиков уличного движения. А мы напролом. У нас нет времени, и куча желания все узнать. Стоит ли обращать внимание на грязные пятна. И начинает разлетаться грязь от твоих шагов. Не замечаешь, как все труднее вытаскивать ноги, как постепенно тускнеет мир, как уходит настоящая чистота. Ведь болото может закончиться и трясиной.

А жизнь остается прекрасной и удивительной. В ней для каждого в небе есть любимая звезда, только ее надо найти. Дрозд готов спеть тебе свою скромную песенку, только надо уметь слушать. Тень белоствольных красавиц берез - не для тебя ли она, только надо уметь видеть. "Все для меня!" - заявляет юность, и она права. "Романтика" - уточняет отец, и он тоже прав. "Молода еще, глупа, жизни не знаешь" - ставит точку мать и закрывает окно, закрывает дверь в мир кружевного лунного света. Люди остаются людьми. Они доказали, что сердце девушки бьется от адреналина в крови. А поцелуй передает заразу. Но вот проходит она, в белой шапочке, размахивая нотной папкой и улыбаясь чему-то своему, радостному и светлому, и люди забывают об этом. Они вспоминают о юности.

Еж едва заметно улыбнулся. Я его понял.

- Правильно. Такие девушки не для бродяг. И походить на героев мелодрам, на заявляющих о готовности выложить свою жизнь на тарелочку ради одного поцелуя, не собираюсь. Да и ты, Еж, что-то не похож на такого героя. Паниковского не любили девушки, но нас не любят по другой причине. Риск. С нами предпочитают знакомиться, чтобы хвастать перед подругами. Что-то не похоже на любовь. Они правы. В них, пока бессознательно, а может и сознательно, кто их поймет, живет будущая мать. Какие к черту из нас мужья. Только представьте себе: Еж, жена Ежа, сын, квартира, комод под современным названием, которого я даже не знаю, и слоники рядом с пирамидой Хеопса кубической сингонии.

Еж не выдержал:

- Палатки не для женщин. Пусть сидит в городе при квартире и комоде. Уши вянут от твоего трепа. Предпочитаю на эту тему не разговаривать.

- Свобода выбора – прежде всего. Это, между прочим, твой лозунг. Будем шаг за шагом лезть к товарному вагону с надписью "Обеспеченная старость". Это ты хотел сказать?

- А зимой сидеть дома, колотить венгерские бутылки, складывать осколки в ящик и выносить на помойку. И если повезет, жрать у соседей горячие щи и рычать от удовольствия.

- Потом стать мелким начальником. И отыскать, наконец, фигуру, на приобретение которой ушло лет десять интенсивной кормежки в родительском стойле!

- Что же делать?

Николай подавился чаем и захохотал. Сказать вернее - заржал басом так, что забеспокоились лошади, привязанные у стойла. Он наслаждался, показывал пальцем то на Ежа, то на меня, и задыхался от смеха. Потом немного отдышался.

- Да, с вами не соскучишься. Герои музыкальной комедии. Где только таких выращивают.

Николай окончательно пришел в себя, отыскал опрокинутую кружку, снова наполнил ее, и устроился поудобнее.

- А теперь послушайте меня. Уж не знаю, почему, но самое золотое времечко для отыскания своей дражайшей половины вы, по-видимому, проворонили. В институте надо было шустрить, а не в поле. Здесь, как однажды выразился Бекаев, короткие юбки и кривые ноги не в моде. Что вы там делали? Или вы из тех, что боятся - как бы чего не случилось?

Отвечать пришлось мне. Еж наглухо замолчал. Он не любил таких тем.

- Нет. За нами таких вещей не замечалось.

- Тогда Вы обросли мхом. Боитесь женского личика - а вдруг приголубит. А между первым и вторым поцелуем у вас стоит загс. Так?

- Тоже нет. Мы представили право выбора девушкам, а они нас не выбирают.

- А вы обиделись, и решили отомстить всей женской половине человеческого рода?

- Лично я нет. Еж тоже не так глуп, чтобы не понимать всю бесполезность такой затеи.

- Тогда вы годитесь только для тюрьмы.

- Это за что же?

- По мудрому закону биологии у вас есть пара, живет где-то, надеется, ждет. Она тоже человек. Вы ей нужны. А вы болтаетесь, черт знает где, да еще философствуете.

- Это точно. В мире должно быть равновесие, сказал в свое время Бог, и дал Соломону 700 жен, - прокомментировал Еж. – Непонятно только, о ком он побеспокоился, о Соломоне или о девицах.

Николай покрутил головой.

- Мне еще понятен Вадим. На танцульки ездит, письма пишет, да еще трем сразу. Но Еж! Ты же тюлень, а не человек!

Я посмотрел на часы и поднялся.

- Еж, Николай, святая наивность. Он, например, твердо убежден, что грудь у девушек тоже из мускулов для поднятия тяжестей, как и у него, - и я стал отходить подальше от костра.

- Хоть бы у сестры спросил, что к чему.

- Дуйте, мальчики, дуйте. Вы много знаете.

- Конечно! - Николай явно шел на риск, но уже не мог удержаться, - один первый поцелуй чего стоит. Не продешеви. На твоем месте я бы меньше, чем на автомобиль с дачей, его не обменял.

Взрыв возмущения и всплеск в пруду. Еж поворачивался ко мне.

- Может ты тоже что-нибудь вякнешь?

- Нет. Вякать я не хочу. Ты человек, и это бесспорно, - я сделал перерыв. Еж ждал. – Но немножко недоразвитый в женском вопросе.

И стойко перенес свою участь. Начинался новый рабочий день,

- - - - -

Я тоже знал Ежа, и с удовольствием выслушал быль. Вадим рассказывал так, что Еж был Ежом, живым и знакомым. Я долил бокалы и обратился к Вадиму:

- Еж остается Ежом, это понятно. Годы никогда не будут над ним властны. Но в чем суть твоей притчи. Ты не рассказываешь былей просто так, без морали.

Вадим усмехнулся.

- Я еще не закончил. Вот послушай письмо Ежа. Оно пришло год назад.

Вадим достал из внутреннего кармана пиджака что-то похожее на кожаный бумажник и пояснил:

- Здесь держу последние письма от всех. Во-первых, наглядно - когда, откуда, отправлен ли ответ. Во-вторых, не теряется адрес. Остальные системы переписки у меня потерпели крах, прижилась только эта.

Вадим развернул пожелтевший листок бумаги и начал читать.

"Здравствуй, дорогой! Я так по тебе соскучился! А еще я так давно тебе не писал. Мне стыдно. Я чувствую себя нехорошим. Но исправлюсь. Начну новую жизнь, совершенно лишенную всяких недостатков, и буду тогда чувствовать себя очень хорошим.

Я уже давно ничего не читаю, не умываюсь, не бреюсь, не стираю носки. В спальник залажу в сапогах вперед головой.

Живем мы хорошо. Работа интересная и очень важная. Хотим что-то найти при почти полном отсутствии чего искать. Но мы не подаем виду. Некоторое злые люди считают, что нас пора разогнать, и даже делают такие попытки. А нас не напугаешь.

Сейчас перебираюсь на "перекладных" на базу партии ремонтировать приборы. Что-нибудь сделаю. Скорее всего, ничего не сделаю. Инженер, это бог, который лепит горшки своими руками. Я же пока умею чинить аппаратуру только матом. Не знаю, получится ли на этот раз.

Хочу выучить информацию, вероятность и ошибки. "Суждены нам благие порывы". Хочу еще достать жидкий сцинтиллятор. Тогда я натворю делов. Скорее всего - разолью его.

Пока, напишу еще. Еж".

Вадим аккуратно сложил письмо, положил его в конверт, конверт вложил в бумажник и спрятал бумажник во внутренний карман пиджака. Я проследил за его ритуальными действиями, потом спросил:

- Написал?

- Пока. У него времени нет. Передавал привет с попутчиком.

Вадим всем телом облокотился на стол.

- Месяц назад я поздравил Ежа, с появлением Ежонка. Вот так то!

Володя присвистнул:

- Ай да Еж!

Вадим продолжал:

- Работает теперь Еж не где-нибудь, а в каком-то НИИ-Гипро. Что он там делает, не знаю. Что с ним там деется, тоже не известно. Но...

- Еще один человек выловлен из холостяцкой стаи панцирной сеткой!

Вадим поморщился.

- К Ежу не подойдет. Не такой человек.

- Это верно, для него самого это тоже видимо было крупной неожиданностью, получить жену вместо сцинтиллятора. А у тебя такого случая не было?

- Случай, что капкан: либо ты в него что-то поймал, либо тебя изловили. Не очень то я им доверяю.

- Так в чем же дело?

- А черт его знает.

- Ну, тогда и майся до конца дней своих суровых.

И мы попросили счет.

1968 г.

Назад << . 7 . >> Вперед


Если Вы видите только один фрейм, для включения всей страницы нажмите здесь

О замеченных ошибках, предложениях и недействующих ссылках: davpro@yandex.ru
Copyright ©2007 Davydov